Баба-яга и жихарь

Записано в Липецком уезде Тамбовской губ. В одной семье было три брата: большего прозывали Бараном, середнего Козлом, а меньшего звали Чуфиль-Филюшка [Приставка «Чуфиль, Чуфилюшка» объясняется любимою русским простолюдином игрою слов.]. Вот однажды все они трое пошли в лес, а в лесу жил караульщиком родной их дедушка. У этого дедушки Баран да Козел оставили своего родного брата Чуфиль-Филюшку, а сами пошли в лес на охоту. Филюшке была и воля и доля: дедушка был стар и большой недогад, а Филюшка тороват. Захотелось ему съесть яблочко; он отвернулся [Увернулся.] от дедушки да в сад, и залез на яблонь. Вдруг откуда ни взялась яга-бура в железной ступе с пехтилем [Пе́хтиль — пест, толкач, которым толкут лён и коноплю.] в руке; прискакала к яблоне и сказала: — Здорово, Филюшка! Зачем туда залез? — Да вот яблочко сорвать, — сказал Филюшка. — На-ка, родимый, тебе моего яблочка. — Это гнилое, — сказал Филюшка. — На́ вот другое! — А это червивое. — Ну, будет тебе дурачиться, Филюшка! А ты вот возьми-ка у меня яблочко-то из ручки в ручку. Он протянул руку. Яга-бура как схватит его, посадила в ступу и поскакала по кустам, по лесам, по оврагам, борзо погоняет ступу пехтилем. Тут Филюшка, опомнившись, начал кричать: — Козёл, Баран! Бежите скорей! Меня яга утащила за те горы за крутые, за те леса за тёмные, за те степи за гусиновые. Козёл и Баран отдыхали тогда; один лежал на земле, вот ему и слышится — кричит кто-то. — Прислонись-ка ты к земле! — говорит лежачий сидячему. — Ой, это кричит наш Филюшка! Пустились они бежать, бежали-бежали и догнали ягу-буру, отбили Филюшку и привезли к дедушке, а дедушка с ума по нём сошёл! Вот приказали они дедушке смотреть за Филюшкой, а сами ушли. Филюшка по прежней уловке опять залез на яблонь; только залез, а яга-бура опять перед ним и даёт ему яблочко. — Нет, не обманешь меня, злодейка! — сказал Филюшка. — Да ты, Филюшка, хоть поймай у меня яблочко; я тебе брошу. — Хорошо, кидай! Яга нарочно кинула ему яблочко пониже; он потянулся за яблочком, хотел было схватить — вдруг хвать его за руку яга-бура и помчала без памяти опять по горам, по долам и по тёмным лесам; притащила его в свой дом, вымыла, вы́холила и посадила в коник [Коник — ларь для спанья, крытая лавка в красном углу, под образами. (прим. редактора Викитеки)]. Вот поутру собирается яга идти в лес и приказывает своей дочери: — Ну, дочка моя, истопи печь жарко-на́жарко и зажарь мне Чуфиль-Филюшку к ужоткому [Ужотко — последующее, наступающее время.]! — а сама ушла на добычу. Дочь истопила жарко печку, взяла, связала Филюшку и положила на лопату, и только хочет пихнуть его в печку — он упрёт да и упрёт в чело [Чело́ — верхняя часть русской печи] ногами. — Ты не так, Филюшка! — сказала дочь яги-бурой. — Да как же? — говорит Филюшка. — Я не умею. — Вот как, пусти-ка, я тебя научу! — и легла на лопату, как надо, а Чуфиль-Филюшка был малый не промах: как вдруг сунет её в печь и закрыл заслоном крепко-накрепко. Прошло не больше как часа два-три, Филюшка учуял, что запахло жареным, отслонил заслонку и вынул дочь яги-бурой изжаренную, помазал её маслом, прикрыл на сковороде полотенцем и положил в коник; а сам ушёл на потолок да взял с собою будничный пехтиль и ступу яги-бурой. Вот перед вечером приходит яга-бура, прямо сунулась в коник и вытащила жаркое; поела всё, собрала все кости, разложила их на земле рядом и начала по ним кататься, а про дочь и не встрянётся [Встряхнуться — спохватиться.] — думает, что она в другой избе шерсть прядёт. Вот яга, катаючись, приговаривает: — Любезная моя дочь! Выйди ко мне и покатайся со мною на Филюшкиных косточках! А Филюшка с потолка кричит: — Покатайся, мать, поваляйся, мать, на дочерниных косточках! — А, ты там, разбойник? Постой же, я тебе задам! — заскрипела зубами, застучала ногами и лезет на потолок. Чуфилюшка не испугался, схватил пехтиль и со всего маху ударил её по́ лбу: яга лишь брыкнула наземь. Тут Филюшка залез на крышу; увидал, что летят гуси, он и кричит им: — Дайте мне по перышку, я сделаю себе крылышки. Они дали ему по пёрышку; он и полетел домой. А до́ма его уж давным-давно за упокой поминают; потом, как увидали его, все несказанно обрадовались и вместо упокойной затеяли превесёлую гульбу и стали себе жить-поживать да больше добра наживать.