Царевна-лягушка

Записано в селе Вановском Шацкого уезда Тамбовской губ. учителем приходского училища Григорием Островским. У одного царя было три сына. Он оделил их по стрелке и велел стрелять: кто куда стрельнёт, тому там и невесту брать. Вот старший стрельнул, и его стрелка упала к генералу на двор, и подняла её генералова дочь. Он пошёл и стал просить у ней: — Девица, девица! Отдай мою стрелку. Она говорит ему: — Возьми меня замуж! Другой стрельнул, его стрелка упала к купцу на двор, и подняла её купцова дочь. Он пошёл просить: — Девица, девица! Отдай мою стрелку. Она говорит: — Возьми меня за себя замуж! Третий стрельнул, и стрелка его упала в болото, и взяла её лягушка. Он пошёл просить: — Лягушка, лягушка! Отдай мою стрелку! Она говорит: — Возьми меня замуж! Вот они пришли к отцу и сказали, кто куда попал, а меньшой сказал, что стрелка его попала к лягушке в болото. — Ну, — говорит отец, — знать твоя судьба такая. Вот он женил их и сделал пир. На пиру молодые снохи стали плясать; старшая плясала-плясала, махнула рукой — свекра ушибла; другая плясала-плясала, махнула рукой — свекровь ушибла; третья, лягушка, стала плясать, махнула рукой — явились луга и сады; так все и ахнули! Вот стали они ложиться спать. Лягушка скинула свою лягушечью кожуринку [Шкурку («кожурина»).] и стала человеком. Муж её взял эту кожуринку и бросил в печь. Кожуринка закурилась. Лягушка учуяла [Чутьем почувствовала.], схватила её, осерчала на мужа, Ивана-царевича, и говорит: — Ну, Иван-царевич, ищи ж меня в седьмом царстве. Железные сапоги износи и три железных просвиры [Просфора, просвира — богослужебный литургический хлеб. (прим. редактора Викитеки)] сгложи! Спорхнула и улетела. Вот, делать нечего, пошёл искать, взял железные сапоги и три железных просвиры. Шёл-шёл, сапоги железные износил и три просвиры железных сглодал и опять захотел есть. Встречается щука. Он говорит ей: — Я есть хочу, я тебя съем! — Нет, не ешь меня, я тебе сгожусь. Пошёл дальше; встречается медведь. Иван-царевич говорит ему: — Я есть хочу, я тебя съем! — Нет, не ешь меня, я тебе сгожусь. Иван-царевич пошёл опять голодный; летит соколиха. Он говорит ей: — Я тебя съем! — Нет, не ешь меня; я тебе сгожусь. Опять так пошёл; ползёт рак. Иван-царевич говорит: — Я тебя съем! — Нет, не ешь меня; я тебе сгожусь. Иван-царевич опять пошёл. Стоит избушка; он взошёл в неё. Там сидит старушка и спрашивает его: — Что, Иван-царевич, дело пытаешь или от дела лытаешь [Бегаешь.]? Иван-царевич говорит: — Ищу лягушку, жену свою. Старушка говорит: — Ой, Иван-царевич, она тебя хочет известь; я её мать. Поди же ты, Иван-царевич, за́ море; там лежит камень, в этом камне сидит утка, в этой утке яичко; возьми это яичко и принеси ко мне. Вот он пошёл за́ море; пришёл к морю и говорит: — Где моя щука? Она б мне рыбий мост настелила. Откуда ни возьмись щука, настелила рыбий мост. Он по нём пришёл к камню, бил, бил — не расшиб и говорит: — Где мой медведь? Он бы мне расколол его. Явился медведь и ну колоть — расколол. Утка выскочила оттуда и улетела. Иван-царевич говорит: — Где моя соколиха? Она б мне утку поймала и принесла. Смотрит, а соколиха тащит ему утку. Он взял, разрезал её, вынул яичко, стал мыть его и уронил в воду. — Где мой рак? — говорит Иван-царевич, — он бы достал мне яичко! Смотрит, а рак несёт ему яичко, он взял и пошёл к старушке в избушку, отдал ей яичко. Она замесила и испекла из него пышечку; а Ивана-царевича посадила в коник [Ко́ник — лавка с коробом в избе, у двери, для поклажи вещей.] и приказала: — Вот скоро твоя лягушка прилетит, а ты молчи и вставай, когда я велю. Вот он сел в коник. Прилетела лягушка, железным пихтелем [Пихтель — большой пест. (прим. редактора Викитеки)] стучит и говорит: — Фу! Русским духом пахнет; каб Иван-царевич попался, я б его разорвала! Мать-старушка говорит ей: — Ну это ты по Руси летала, русского духу нахваталась. На вот, закуси этой пышечки. Она съела эту пышечку — остались одни крошечки — и говорит: — Где мой Иван-царевич? Я по нём соскучилась. Я б с ним вот этой крошечкой поделилась. Мать велела выйти Ивану-царевичу; он вышел. Лягушка подхватила его под крылышко и улетела с ним в седьмое царство жить.

Записано в Саратовской губ. В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь с царицею; у него было три сына — все молодые, холостые, удальцы такие, что ни в сказке сказать, ни пером написать; младшего звали Иван-царевич. Говорит им царь таково слово: — Дети мои милые, возьмите себе по стрелке, натяните тугие луки и пустите в разные стороны; на чей двор стрела упадёт, там и сватайтесь. Пустил стрелу старший брат — упала она на боярский двор, прямо против девичья терема; пустил средний брат — полетела стрела к купцу на двор и остановилась у красного крыльца, а на том крыльце стояла душа-девица, дочь купеческая; пустил младший брат — попала стрела в грязное болото, и подхватила её лягуша-квакуша. Говорит Иван-царевич: — Как мне за себя квакушу взять? Квакуша не ровня мне! — Бери! — отвечает ему царь. — Знать, судьба твоя такова. Вот поженились царевичи: старший на боярышне, средний на купеческой дочери, а Иван-царевич на лягуше-квакуше. Призывает их царь и приказывает: — Чтобы жёны ваши испекли мне к завтрему по мягкому белому хлебу. Воротился Иван-царевич в свои палаты невесел, ниже плеч буйну голову повесил. — Ква-ква, Иван-царевич! Почто так кручинен стал? — спрашивает его лягуша. — Аль услышал от отца своего слово неприятное? — Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал тебе к завтрему изготовить мягкий белый хлеб. — Не тужи, царевич! Ложись-ка спать-почивать; утро вечера мудренее! Уложила царевича спать да сбросила с себя лягушечью кожу — и обернулась душой-девицей, Василисой Премудрою; вышла на красное крыльцо и закричала громким голосом: — Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь, приготовьте мягкий белый хлеб, каков ела я, кушала у родного моего батюшки. Наутро проснулся Иван-царевич, у квакуши хлеб давно готов — и такой славный, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Изукрашен хлеб разными хитростями, по бокам видны города царские и с заставами. Благодарствовал царь на том хлебе Ивану-царевичу и тут же отдал приказ трём своим сыновьям: — Чтобы жёны ваши соткали мне за единую ночь по ковру. Воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил. — Ква-ква, Иван-царевич! Почто так кручинен стал? Аль услышал от отца своего слово жёсткое, неприятное? — Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка приказал за единую ночь соткать ему шёлковый ковёр. — Не тужи, царевич! Ложись-ка спать-почивать; утро вечера мудренее! Уложила его спать, а сама сбросила лягушечью кожу — и обернулась душой-девицей, Василисою Премудрою; вышла на красное крыльцо и закричала громким голосом: — Мамки-няньки! Собирайтесь, снаряжайтесь шёлковый ковёр ткать — чтоб таков был, на каком я сиживала у родного моего батюшки! Как сказано, так и сделано. Наутро проснулся Иван-царевич, у квакушки ковёр давно готов — и такой чудный, что ни вздумать, ни взгадать, разве в сказке сказать. Изукрашен ковёр златом-се́ребром, хитрыми узорами. Благодарствовал царь на том ковре Ивану-царевичу и тут же отдал новый приказ, чтобы все три царевича явились к нему на смотр вместе с жёнами. Опять воротился Иван-царевич невесел, ниже плеч буйну голову повесил. — Ква-ква, Иван-царевич! Почто кручинишься? Али от отца услыхал слово неприветливое? — Как мне не кручиниться? Государь мой батюшка велел, чтобы я с тобой на смотр приходил; как я тебя в люди покажу! — Не тужи, царевич! Ступай один к царю в гости, а я вслед за тобой буду, как услышишь стук да гром — скажи: это моя лягушонка в коробчонке едет. Вот старшие братья явились на смотр с своими жёнами, разодетыми, разубранными; стоят да с Ивана-царевича смеются: — Что ж ты, брат, без жены пришёл? Хоть бы в платочке принёс! И где ты этакую красавицу выискал? Чай, все болота исходил? Вдруг поднялся великий стук да гром — весь дворец затрясся; гости крепко напугались, повскакивали с своих мест и не знают, что им делать; а Иван-царевич говорит: — Не бойтесь, господа! Это моя лягушонка в коробчонке приехала. Подлетела к царскому крыльцу золоченая коляска, в шесть лошадей запряжена, и вышла оттуда Василиса Премудрая — такая красавица, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать! Взяла Ивана-царевича за́ руку и повела за столы дубовые, за скатерти браные. Стали гости есть-пить, веселиться; Василиса Премудрая испила из стакана да последки себе за левый рукав вылила; закусила лебедем да косточки за правый рукав спрятала. Жёны старших царевичей увидали её хитрости, давай и себе то ж делать. После, как пошла Василиса Премудрая танцевать с Иваном-царевичем, махнула левой рукой — сделалось озеро, махнула правой — и поплыли по воде белые лебеди; царь и гости диву дались. А старшие невестки пошли танцевать, махнули левыми руками — забрызгали, махнули правыми — кость царю прямо в глаз попала! Царь рассердился и прогнал их нечестно. Тем временем Иван-царевич улучил минуточку, побежал домой, нашёл лягушечью кожу и спалил её на большом огне. Приезжает Василиса Премудрая, хватилась — нет лягушечьей кожи, приуныла, запечалилась и говорит царевичу: — Ох, Иван-царевич! Что же ты наделал? Если б немножко ты подождал, я бы вечно была твоею; а теперь прощай! Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве — у Кощея Бессмертного. Обернулась белой лебедью и улетела в окно. Иван-царевич горько заплакал, помолился богу на все на четыре стороны и пошёл куда глаза глядят. Шёл он близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли — попадается ему навстречу старый старичок: — Здравствуй, — говорит, — добрый мо́лодец! Чего ищешь, куда путь держишь? Царевич рассказал ему своё несчастье. — Эх, Иван-царевич! Зачем ты лягушью кожу спалил? Не ты её надел, не тебе и снимать было! Василиса Премудрая хитрей, мудрёней своего отца уродилась; он за то осерчал на неё и велел ей три года квакушею быть. Вот тебе клубок; куда он покатится — ступай за ним смело. Иван-царевич поблагодарствовал старику и пошёл за клубочком. Идёт чистым полем, попадается ему медведь. — Дай, — говорит, — убью зверя! А медведь провещал ему: — Не бей меня, Иван-царевич! Когда-нибудь пригожусь тебе. Идёт он дальше, глядь, — а над ним летит селезень; царевич прицелился из ружья, хотел было застрелить птицу, как вдруг провещала она человечьим голосом: — Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе сама пригожусь. Он пожалел и пошёл дальше. Бежит косой заяц; царевич опять за ружьё, стал целиться, а заяц провещал ему человечьим голосом: — Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе сам пригожусь. Иван-царевич пожалел и пошёл дальше — к синему морю, видит — на песке лежит, издыхает щука-рыба. — Ах, Иван-царевич, — провещала щука, — сжалься надо мною, пусти меня в море. Он бросил её в море и пошёл берегом. Долго ли, коротко ли — прикатился клубочек к избушке; стоит избушка на куриных лапках, кругом повёртывается. Говорит Иван-царевич: — Избушка, избушка! Стань по-старому, как мать поставила, — ко мне передом, а к морю задом. Избушка повернулась к морю задом, к нему передом. Царевич взошёл в неё и видит: на печи, на девятом кирпичи, лежит баба-яга костяная нога, нос в потолок врос, сопли через порог висят, титьки на крюку замотаны, сама зубы точит. — Гой еси, добрый мо́лодец! Зачем ко мне пожаловал? — спрашивает баба-яга Ивана-царевича. — Ах ты, старая хрычовка! Ты бы прежде меня, доброго мо́лодца, накормила-напоила, в бане выпарила, да тогда б и спрашивала. Баба-яга накормила его, напоила, в бане выпарила; а царевич рассказал ей, что ищет свою жену Василису Премудрую. — А, знаю! — сказала баба-яга. — Она теперь у Кощея Бессмертного; трудно её достать, нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережёт. Указала яга, в каком месте растёт этот дуб; Иван-царевич пришёл туда и не знает, что ему делать, как сундук достать? Вдруг откуда не взялся — прибежал медведь и выворотил дерево с корнем; сундук упал и разбился вдребезги, выбежал из сундука заяц и во всю прыть наутёк пустился; глядь — а за ним уж другой заяц гонится, нагнал, ухватил и в клочки разорвал. Вылетела из зайца утка и поднялась высоко-высоко; летит, а за ней селезень бросился, как ударит её — утка тотчас яйцо выронила, и упало то яйцо в море. Иван-царевич, видя беду неминучую, залился слезами; вдруг подплывает к берегу щука и держит в зубах яйцо; он взял то яйцо, разбил, достал иглу и отломил кончик: сколько ни бился Кощей, сколько ни метался во все стороны, а пришлось ему помереть! Иван-царевич пошёл в дом Кощея, взял Василису Премудрую и воротился домой. После того они жили вместе и долго и счастливо.